Неточные совпадения
Один молодой полковник,
живая, горячая
кровь, родной брат прекрасной полячки, обворожившей бедного Андрия, не подумал долго и бросился со всех сил с конем за козаками: перевернулся три раза в воздухе с конем своим и прямо грянулся на острые утесы.
И целый день, и все дни и ночи няни наполнены были суматохой, беготней: то пыткой, то
живой радостью за ребенка, то страхом, что он упадет и расшибет нос, то умилением от его непритворной детской ласки или смутной тоской за отдаленную его будущность: этим только и билось сердце ее, этими волнениями подогревалась
кровь старухи, и поддерживалась кое-как ими сонная жизнь ее, которая без того, может быть, угасла бы давным-давно.
— У рыбы
кровь холодная, — возразил он с уверенностию, — рыба тварь немая. Она не боится, не веселится; рыба тварь бессловесная. Рыба не чувствует, в ней и
кровь не
живая…
Кровь, — продолжал он, помолчав, — святое дело
кровь!
Кровь солнышка Божия не видит,
кровь от свету прячется… великий грех показать свету
кровь, великий грех и страх… Ох, великий!
Другой. Где уж жива! Высоко бросилась-то: тут обрыв, да, должно быть, на якорь попала, ушиблась, бедная! А точно, ребяты, как
живая! Только на виске маленькая ранка, и одна только, как есть одна, капелька
крови.
Отвлеченные чувства завладевают человеком, и все
живое, в плоти и
крови, исчезает из поля зрения человека.
Глаза, как у лунатика, широко открыты, не мигнут; они глядят куда-то и видят
живую Софью, как она одна дома мечтает о нем, погруженная в задумчивость, не замечает, где сидит, или идет без цели по комнате, останавливается, будто внезапно пораженная каким-то новым лучом мысли, подходит к окну, открывает портьеру и погружает любопытный взгляд в улицу, в
живой поток голов и лиц, зорко следит за общественным круговоротом, не дичится этого шума, не гнушается грубой толпы, как будто и она стала ее частью, будто понимает, куда так торопливо бежит какой-то господин, с боязнью опоздать; она уже, кажется, знает, что это чиновник, продающий за триста — четыреста рублей в год две трети жизни,
кровь, мозг, нервы.
Вчера Полозову все представлялась натуральная мысль: «я постарше тебя и поопытней, да и нет никого на свете умнее меня; а тебя, молокосос и голыш, мне и подавно не приходится слушать, когда я своим умом нажил 2 миллиона (точно, в сущности, было только 2, а не 4) — наживи — ка ты, тогда и говори», а теперь он думал: — «экой медведь, как поворотил; умеет ломать», и чем дальше говорил он с Кирсановым, тем
живее рисовалась ему, в прибавок к медведю, другая картина, старое забытое воспоминание из гусарской жизни: берейтор Захарченко сидит на «Громобое» (тогда еще были в ходу у барышень, а от них отчасти и между господами кавалерами, военными и статскими, баллады Жуковского), и «Громобой» хорошо вытанцовывает под Захарченкой, только губы у «Громобоя» сильно порваны, в
кровь.
И нельзя их любить
живой человеческой любовью, ибо изваянная Галатея в мраморной красе своей все же лишена теплоты мускулов и
крови, есть подделка.
И все они — только бледные тени, а та, которую они целовали, сидит рядом со мной
живая, но иссушенная временем, без тела, без
крови, с сердцем без желаний, с глазами без огня, — тоже почти тень.
Не из мертвых категорий субъекта соткано бытие, а из
живой плоти и
крови.
Но оба они одной
крови, для обоих субъект был безнадежно оторван от объекта, оба сносились с
живым миром через посредников, не знали непосредственного касания мышления бытию.
Единственно посредством наблюдения над мертвым человеческим телом Гарвей открыл тот факт, что клапаны жил дозволяют
крови течь только в известном направлении…» (Нужно заметить, что знаменитый трактат Гарвея о кровообращении почти сплошь состоит из описаний опытов, произведенных Гарвеем над
живыми животными; вот заглавия нескольких глав трактата: Сар.
Панночка в отчаянии и говорит ему: «Сними ты с себя портрет для меня, но пусти перед этим
кровь и дай мне несколько капель ее; я их велю положить живописцу в краски, которыми будут рисовать, и тогда портрет выйдет совершенно
живой, как ты!..» Офицер, конечно, — да и кто бы из нас не готов был сделать того, когда мы для женщин жизнью жертвуем? — исполнил, что она желала…
Лука Назарыч, стоя у своего окна, каждое утро наблюдал вереницы двигавшихся подвод, и его старое крепостное сердце обливалось
кровью: уходила та
живая сила, которая складывалась сотнями лет.
Таисья без слова пошла за Основой, который не подал и вида, что узнал Нюрочку еще на плоту. Он привел их к одному из огней у опушки леса, где на
живую руку был сделан балаган из березовых веток, еловой коры и хвои. Около огня сидели две девушки-подростки, дочери Основы, обе крупные, обе
кровь с молоком.
Ситцевая юбка была изорвана, и
кровь на ней разного цвета — пятно бурое, пятно жирное, алое. Свет «молнии» показался мне желтым и
живым, а ее лицо бумажным, белым, нос заострен.
Матери почему-то казалось, что они все говорят о теле ее сына и товарищей его, о мускулах и членах юношей, полных горячей
крови,
живой силы.
А между тем темно-сладострастные картины и образы голых женщин уже тяжко волновали
кровь. С острым, пронзающим тело чувством я рассматривал в «Ниве» картинки, изображавшие турецкие зверства и обнаженных болгарских девушек, извивающихся на седлах башибузуков. Но ни к одной
живой женщине, а тем более к Маше, никакого сладострастного влечения не чувствовал.
Перо прозаика слишком слабо для описания подробностей этого свирепого штурма, где люди превратились в зверей, где
кровь лилась потоками и где
живые дрались, попирая ногами мертвых и даже полумертвых.
Может случиться, через час исчезнет, через час выкаплет розовая
кровь, но пока —
живое.
И самый воздух — чуть розовый, и все пропитано нежной солнечной
кровью, все —
живое:
живые и все до одного улыбаются — люди.
— Наконец — господи боже мой! — я тебе узнала цену, сравнив его с тобой! — воскликнула Настенька. — Ты тоже эгоист, но ты
живой человек, ты век свой стремишься к чему-нибудь, страдаешь ты, наконец, чувствуешь к людям и к их известным убеждениям либо симпатию, либо отвращение, и сейчас же это выразишь в жизни; а Белавин никогда: он обо всем очень благородно рассудит и дальше не пойдет! Ему легко жить на свете, потому что он тряпка, без
крови, без сердца, с одним только умом!..
Везде, куда ее доносило, она была утешительницей упавших духом от страха коровьей смерти баб; она осеняла особенною серьезностию пасмурные лица унывших мужиков и воодушевляла нетерпеливою радостью обоего пола подростков, которых молодая
кровь скучала в дымных хатах и чуяла раздольный вечер огничанья в лесу, где должно собираться премного всякого народа, и где при всех изъявится чудо: из холодного дерева закурится и полохнет пламенем сокрытый
живой огонь.
Незнаемых тобой, — одно желанье,
Отрадное для молодого сердца,
А вместе все, в один венок душистый
Сплетясь пестро, сливая ароматы
В одну струю, — зажгут все чувства разом,
И вспыхнет
кровь, и очи загорятся,
Окрасится лицо
живым румянцем
Играющим, — и заколышет грудь
Желанная тобой любовь девичья.
Понятно, что тип чусовского сплавщика вырабатывался в течение многих поколений, путем самой упорной борьбы с бешеной горной рекой, причем ремесло сплавщика переходило вместе с
кровью от отца к сыну. Обыкновенно выучка начинается с детства, так что будущий сплавщик органически срастается со всеми подробностями тех опасностей, с какими ему придется впоследствии бороться. Таким образом, бурная река, барка и сплавщик являются только отдельными моментами одного
живого целого, одной комбинации.
В течение обеда Лежнев и Рудин, как бы сговорившись, все толковали о студенческом своем времени, припоминали многое и многих — мертвых и
живых. Сперва Рудин говорил неохотно, но он выпил несколько рюмок вина, и
кровь в нем разгорелась. Наконец лакей вынес последнее блюдо. Лежнев встал, запер дверь и, вернувшись к столу, сел прямо напротив Рудина и тихонько оперся подбородком на обе руки.
Но что же ей делать с своей кипучею
кровью, с своими тонкими, блажными нервами, с своей
живой, увлекающейся головой, с своей чувствительной, восприимчивой душою?..
Тогда он этого не видел. И только великое несчастие —
кровь и убийство — раскрыло глаза
живому мертвецу, и он увидел, что он не женским мясом тешился, а все время безумно топтал и убивал бесценную
живую жизнь.
Наконец — последнее замечание о Чацком. Делают упрек Грибоедову в том, что будто Чацкий — не облечен так художественно, как другие лица комедии, в плоть и
кровь, что в нем мало жизненности. Иные даже говорят, что это не
живой человек, а абстракт, идея, ходячая мораль комедии, а не такое полное и законченное создание, как, например, фигура Онегина и других выхваченных из жизни типов.
Однако, как ни велика была всеобщая симпатия, Надежда Петровна не могла не припоминать. Прошедшее вставало перед нею, осязательное,
живое и ясное; оно шло за ней по пятам, жгло ее щеки, теснило грудь, закипало в
крови. Она не могла взглянуть на себя в зеркало без того, чтобы везде… везде не увидеть следов помпадура!
Как ангел-истребитель, летел перед своим отрядом Юрий Милославский; в несколько минут он смял, втоптал в реку, рассеял совершенно первый конный полк, который встретил его дружину позади Ново-Девичьего монастыря: пролить всю
кровь за отечество, не выйти
живому из сражения — вот все, чего желал этот несчастный юноша.
Прошедшее — широкий путь
крови, скитания, нужд; будущее — тесное, жесткое домовище, откуда он,
живой, с печатью греха и отчуждения, вставая, пугает
живых, откуда он не может выйти, не встретив топора палача или заступа старообрядческого могильщика.
— Не отдамся
живой; не расстанусь с тобою, Семен Иванович! — восклицает он, отправляя на тот свет нескольких переговорщиков о плене. Утомленный, истекая
кровью, он спорит еще с двумя палашами и наконец, разрубленный ими, отдает жизнь Богу.
В его мыслях, прежде чуждых ей и далеких, как мысли книги, она теперь чувствовала правду,
живую и горячую, как
кровь.
Ждать от них таланта, самостоятельного творчества, горячей любви к делу было бы то же самое, что искать теплой
крови и
живых нервов в стопе канцелярской бумаги.
А утомление войною у всех было полное. Не хотелось
крови, не хотелось ненужных смертей. На передовых позициях то и дело повторялись случаи вроде такого: казачий разъезд, как в мешок, попадает в ущелье, со всех сторон занятое японцами. Раньше никто бы из казаков не вышел
живым. Теперь на горке появляется японский офицер, с улыбкою козыряет начальнику разъезда и указывает на выход. И казаки спокойно уезжают.
Скульптор какой-нибудь или живописец бьется из-за того, чтоб у него фигура вышла
живая, чтоб ее можно было схватить, осязать, чтоб вы видели, как в ней
кровь переливается.
Надежда?.. Боже великий! как при этом слове сердце забилось сильнее,
кровь живее заструилась! как при этом слове выступили из мрака все милые люди с ласкою, со всеми дарами жизни и окружили его!
«Беда! — сказал он, — князя не видать!
Куда он скрылся?» — «Если хочешь знать,
Взгляни туда, где бранный дым краснее,
Где гуще пыль и смерти крик сильнее,
Где
кровью облит мертвый и
живой,
Где в бегстве нет надежды никакой:
Он там! — смотри: летит как с неба пламя;
Его шишак и конь, — вот наше знамя!
Он там! — как дух, разит и невредим,
И всё бежит иль падает пред ним!»
Так отвечал Селиму сын природы —
А лесть была чужда степей свободы!..
Бабушка знала тайны заговаривать
кровь, обжоги и лихоманку, лечить раны
живой водой из заячьей капустки, и все это с крестом и молитвой.
Задетый этим смехом за
живое, Суздилович самоотверженно объявил, что он обязывается сверх того проливать
кровь свою за отчизну в отряде Владислава Стабровского.
Памятник Пушкина есть памятник черной
крови, влившейся в белую, памятник слияния
кровей, как бывает — слиянию рек,
живой памятник слияния
кровей, смешения народных душ — самых далеких и как будто бы — самых неслиянных.
И чем старше я становилась, тем более это во мне, сознанием, укреплялось: сын Пушкина — тем, что был сын Пушкина, был уже памятник. Двойной памятник его славы и его
крови.
Живой памятник. Так что сейчас, целую жизнь спустя, я спокойно могу сказать, что в наш трехпрудный дом, в конце века, в одно холодное белое утро пришел Памятник-Пушкина.
— Я всем распорядился, — заговорил он сильным басом. — Не бойтесь, мы настигнем их завтра и вдоволь насытим наши мечи русской
кровью. О, только попадись мне Гритлих, я истопчу его конем и
живого вобью в землю. Дайте руку вашу, Ферзен! Эмма будет моей, или же пусть сам черт сгребет меня в свои лапы.
Если даже согласимся, что в Виттории были совершенны все основные формы, то
кровь, теплота, процесс жизни с искажающими красоту подробностями, следы которых остаются на коже, — все эти подробности были бы достаточны, чтобы поставить
живое существо, о котором говорит Румор, несравненно ниже тех высоких произведений искусства, которые имеют только воображаемую
кровь, теплоту, процесс жизни на коже и т. д.
А оно не приснилось, ой, не приснилось, а было направду. Выбежал я из хаты, побежал в лес, а в лесу пташки щебечут и роса на листьях блестит. Вот добежал до кустов, а там и пан, и доезжачий лежат себе рядом. Пан спокойный и бледный, а доезжачий седой, как голубь, и строгий, как раз будто
живой. А на груди и у пана, и у доезжачего
кровь.
Я бился с своей Анной Ивановной три или четыре дня и, наконец, оставил ее в покое. Другой натурщицы не было, и я решился сделать то, чего во всяком случае делать не следовало: писать лицо без натуры, из головы, «от себя», как говорят художники. Я решился на это потому, что видел в голове свою героиню так ясно, как будто бы я видел ее перед собой
живою. Но когда началась работа, кисти полетели в угол. Вместо
живого лица у меня вышла какая-то схема. Идее недоставало плоти и
крови.
— Я всем распорядился, — заговорил он сильным басом. — Не бойтесь, мы настигнем их завтра и вдоволь насытим наши мечи русскою
кровью. О, только попадись мне Гритлих, я истопчу его конем и
живого вобью в землю. Дайте руку вашу, Ферзен! Эмма будет моею, или же пусть сам черт сгребет меня в свои лапы.
И еще заметил Саша, что на щеке возле уха и в тех местах подбородка, которых не залила
кровь, проступила щетинка бороды: никогда не видел на
живом.
Вцепился завод в землю, придавил её и, ненасытно алчный, сосёт дни и ночи, задыхаясь от жадности, воет, выплёвывая из раскалённых пастей огненную
кровь земли. Остынет она, почернеет, — он снова плавит, гудит, гремит, расплющивая красное железо, брызжет искрами и, весь вздрагивая, тянет длинные
живые полосы, словно жилы из тела земного.